Катя, — спасибо.
— На здоровье... Наверное, — у меня в желудке ощущение, словно я проглотил вымоченный в меду кирпич, но ничего страшного. Переживу.
— А мама злая какая-то. Говорила про тебя гадости зачем-то. Может, и хорошо, что она нас бросила.
— Не знаю. Вышло, как вышло, что уж теперь. Куда ты хочешь сходить? Только не в зал невесомости, иначе с пирожными нам придётся расстаться прямо в полёте.
— Я и так не собиралась. Самой не покувыркаться, а ты не умеешь правильно.
— Куда уж мне.
— Пошли в оранжерею? Там красиво, хоть и запах.
Я помнил запах оранжереи другим. Цветы, кровь и порох. Здесь я расстрелял почти весь небольшой боезапас «капитанского табельного», чтобы нашу с Катей кровь не выплеснули на воздух. Роскошная растительность под огромным стеклянным куполом — на «Форсети» тогда была лучшая оранжерея в Дальнем космосе — стала ареной главного сражения между «защитниками» и «интервентами». Много места, можно прятаться за кустами, устраивать засады, резать глотки — все торопливо играли в войну, подбадриваемые истошным свистом выходящего в трещины воздуха. Сейчас оранжерея заполнена едва наполовину, высоких деревьев нет, кустики мелкие. Во время катастрофы купол был повреждён обломками, растения погибли. А сейчас их столько не нужно, народу мало.
— Пап, ты не мог бы не видеть кровь и мёртвых людей? — спросила Катя. — Мне страшно и неприятно. Их же тут нет, они в твоей голове?
— Прости, Кать, не могу. Я это не контролирую.
Похоже, моё состояние ухудшается, галлюцинации становятся реальнее, и я уже с трудом различаю, что вижу глазами, а что всплывает из памяти. Чужой памяти, но очень отчётливо и резко.
— Это плохо, — кивает девочка. — У нас всё меньше времени. Надо было больше пирожных брать.
— Оу, пожалей мой желудок!
— Пошли на планету попыримся?
Купол оранжереи обращён к Солнцу (формально — «Сол-девять», но во всех «номерных» системах центральное светило называют просто «Солнце»), но если подойти к стеклу, то можно смотреть на здешнюю «Землю». В этой системе, единственной из всех, планета необитаема полностью, нет даже формальной, «для галочки», микроколонии. «Терра-девять» непригодна для обитания из-за высокой радиоактивности. Говорят, за сотни лет до открытия системы на планете разразился неизвестный катаклизм, превративший её в радиоактивную пустыню. Потом планета замёрзла, потом растаяла, но почти утонула, потом как-то нормализовалось, сейчас есть растительность и странноватый животный мир, но содержание радионуклидов в воде и почве слишком высокое. Если верить в сомнительную теорию о том, что «соло» создают миры, а не находят, то здешний первооткрыватель как-то особенно сильно не любил Землю.
Катя прилипла носом к толстому стеклу купола и смотрит вниз.
— Странно, наверное, жить на планете.
— На этой никто не живёт.
— Я знаю. Я вообще. Я не хотела бы.
— А чего бы ты хотела?
— Летать с тобой, искать всякие штуки, иногда возвращаться на станцию, чтобы пожрать пирожных.
— Разве не этим мы были заняты всю твою жизнь?
— Мне очень повезло, я живу так, как мне нравится.
— Ты настолько всем довольна?
— Абсолютно. Разве что ещё пару пирожных...
— Мой желудок!
— Одно! Маленькое!
— Ладно, уговорила, пошли.
До пирожных мы не дошли — завибрировал коммуникатор, который дала мне бывшая. Пришло сообщение: «Подойди в госпиталь».
***
— Я решила, что ты должен услышать это от меня, — сказала Катенька. — Наша дочь умерла.
Я молчал, глядя на неё невидящими глазами. Ведь это же может быть галлюцинацией? Может, да?
— Она слишком поздно оказалась в реанимации, врач боролся за её жизнь, но...
— ИИ-врач?
— Да, но какая...
— Я могу с ней попрощаться?
Женщина сделала шаг в сторону, передо мной открылась дверь бокса.
Катя лежит на белом столе, закрытая простынёй до шеи, мёртвые глаза смотрят в потолок. Я подошёл и опустил ей веки, пусть отдохнёт.
— Грустно-то как, — сказала Катя-маленькая. — Но я не буду плакать. Зачем? Ведь мы тоже совсем скоро умрём. Пусть грустят живые. Интересно, если загробная жизнь всё-таки есть, меня там будет две или одна? Если две, то я буду с собой дружить, как со старшей сестрой? Было бы прикольно. Но я думаю, что никакой загробной жизни нет. Хотя жаль, конечно.
— Послушай, — обратилась ко мне Катенька, когда я вышел.
Не знаю, сколько я там простоял, реальность размывается. Наверное, смерть дочери ускорила процесс.
— Да послушай! Всё не так плохо, как ты думаешь.
— А как? — я даже остановился, хотя секунду назад не хотел ни с кем ни о чём говорить. Собирался вернуться на «Котер», чтобы хотя бы умереть не на «Форсети».
— Пока она была жива, её сознание успели перенести в ИИ-кластер, так что...
— Ты хочешь сказать, — перебил её я, — что вместо того, чтобы спасать её жизнь...
Я развернулся, подошёл к столу и откинул простыню. Никаких следов операции, тёмная дырка от пули в животе.
— Шансы были слишком малы! Зато теперь...
Я её больше не слушал. Отодвинул с пути, вышел в коридор и зашагал. По маршруту, который даже смерть не смогла заставить забыть.
— Куда мы идём, пап?
— Да так, оказывается, есть дельце, которое я не закончил.
Коридоры пахнут кровью и смертью, отовсюду доносятся крики и стоны, стены взывают ко мне «Кровь на воздух!», и на этот раз с ними хочется согласиться.
— Они убили меня, — сказал идущий рядом Давид Оболонов, второй заместитель начальника станции. — Не собирался кончать с собой, но мог сказать лишнее. Картинка на втором суде была бы не такая красивая.
— Меня тоже, — добавила Тамара. — Странно, что ты не понял. Где ты видел, чтобы соло стрелялись? Мы просто не возвращаемся.
— А меня свели с ума, — пожаловался Сэм. — Я пил, чтобы не слышать, но это не помогало. Стило мне лечь спать, как любой динамик в любой каюте начинал тихо шептать: «Убийца, убийца...» Я спился и умер в клинике, но голоса не замолкали до самого конца.
Нас пытались остановить. Первым было достаточно показать «табельный», по вторым пришлось стрелять. Кажется, в кого-то попал, коридор за поворотом залит кровью, но свежей или той, старой, — не могу понять. Кровь на воздух, кровь на воздух, кровь на воздух, кровь…
Нулевой сектор принял ключ. Я и не сомневался. Внутри так же, как было тогда, только без людей. Всё работает, всё исправно —
